Не так давно Центр гуманитарных исследований РИСИ провел очередной семинар «Глобальные миграционные риски и актуальные вопросы российской миграционной политики». Тема миграции давно находится  в поле зрения экспертов РИСИ, но каждый раз она дает новую пищу для размышлений и заставляет по-иному взглянуть на проблему, даже если участники дискуссии не выходят за рамки ее традиционного видения. На этот раз общение с коллегами из Армении, Азербайджана, Узбекистана высветило, на мой взгляд, одну из наиболее интересных, но малоизученных современных проблем – формирование (или трансформацию) новых видов идентичности под влиянием миграции как тех, кто уезжает в поисках работы и заработка, так и тех, кто остается в надежде на материальную поддержку.

В этом контексте распространенным явлением стало разложение большой многопоколенной семьи в традиционных обществах, для которых характерно отрицательное миграционное сальдо, когда «своих» выезжает гораздо больше, чем приезжает «чужих». В результате остающиеся на родине замыкаются в привычном мире, а уехавшие, наоборот, погружаются в «иные миры». Так, для большинства мигрантов из одной и той же узбекской семьи (или махалли-общины), например, привычнее искать трудоустройство в России. Однако в последнее время другая их часть семейно-родственной группы может оказаться и в США, и в Японии, и в Индонезии, то есть в совсем иных цивилизационных полях. В результате инокультурного влияния у мигрантов формируются различающиеся поведенческие стереотипы, что, в свою очередь, нередко ведет к ослаблению семейно-родственных связей вплоть до их полного разрыва во втором и третьем поколениях. По мнению экспертов, постепенное формирование идеологии автономии личности происходит даже в тех сообществах, где коллективистские стратегии и семейно-клановые отношения и связи имели прочную традиционную основу.

Причем это относится не только к мужчинам как наиболее мобильной части общества, но и к женщинам. Одним из мотивов расширения потоков женской миграции является предшествующий исход мужчин в потоке трудовой миграции с одновременным снижением ответственности мужчин-мигрантов за судьбу супружеских отношений. Это хорошо видно на примерах женской миграции из Центральной Азии в Турцию, Индонезию, Южную Корею.

Женским «ответом» на изменение ситуации под воздействием миграции становится повышение уровня личной ответственности за свою жизнь. Женщин фактически подталкивают к самостоятельному созданию перспектив роста их материального благосостояния и жизненного успеха. Не говоря о том, что в этих условиях заметно меняется демографическое поведение в сторону уменьшения рождаемости. Кстати, участники семинара приводили данные ЦРУ, согласно которым фиксируется факт снижения рождаемости в традиционно высоко фертильных регионах постсоветского пространства.

Современные миграционные потоки приобретают такие масштабы, что вернувшиеся на родину мигранты способны оказывать влияние на политические настроения, оценки и культурные установки местного населения. Они привозят с собой новые представления о мире, о вере, нормах поведения в семье и обществе. Чаще всего подобный опыт усложняет структуру личности, расширяет горизонты мышления, но он может иметь и негативные последствия – приводить к радикализации части общества. Еще десять-пятнадцать лет назад этот процесс затрагивал немногих, но постепенно в него стали вовлекаться более широкие слои традиционного общества. Известно немало случаев, когда заметно разбогатевший соплеменник вовлекает своих земляков в экономическую и идейно-политическую практику другого государства со словами «теперь все так живут», что ведет к образованию культурных анклавов с населением, исповедующим трансграничную экстерриториальную лояльность другой стране или даже режиму. Кризис многих национальных государств во многом связан и с этим явлением.

Особое место занимает миграция по религиозным мотивам (или шире, «мировоззренческая миграция»). При обсуждении ее современных особенностей невольно возникла параллель с близкими процессом увлеченности представителей западной элиты восточными духовными практиками с длительным пребыванием в странах «мировоззренческой миграции». Об этом на Западе было снято немало культовых фильмов. Однако сегодня стало заметным гораздо более опасное явление – выезд индоктринированных граждан со всего мира на работу в «Исламское государство Леванта и Шама» (ИГИЛ). На семинаре, кстати, было высказано предположение, что добиться снижения такой миграции можно только с использованием единых стандартов, связанных с запретом на распространение экстремистских идеологий и перевода человеческого капитала мигрантов, находящихся в поисках «смысла жизни», в конструктивную деятельность.

В ходе обмена мнениями участники семинара вышли еще на одну тему – взаимовлияние стран-доноров и стран-реципиентов. В целом ряде случаев оно не исчерпывается однонаправленным перемещением трудовых мигрантов в страну, способную обеспечить их работой. Не всегда явственно, но формируется и встречный поток, состоящий из предпринимателей из стран-реципиентов, налаживающих свой бизнес там, где этого не смогли сделать местные граждане. Такой взаимообмен характерен для Турции, отчасти Ирана и Китая, граждане которых часто занимаются освоением казалось бы экономически непривлекательных регионов.

В целом, обмен мнениями и опрос экспертов неизбежно наводит на мысли о том, что современный человек, участвующий в глобальных миграционных процессах, склонен к воспитанию у себя – чаще подсознательно, чем осознанно – гибкости в конструировании новых лояльностей и усложнению структуры собственной идентичности. Думается, что эта тема могла бы стать предметом более пристального внимания специалистов.