Необходимо различать революцию в узком смысле слова – как акт захвата власти, и революцию как идею духовного и социального слома в широком понимании. Революция — не просто разрушительное и кровавое событие в человеческой истории: революция — это прежде всего идея радикального переустройства мира на противоположных христианским мировоззренческих началах.

Сводить революцию только к непосредственному кульминационно-революционному акту захвата власти, значит, упрощать и сужать её значение. Революция как идейный призыв к разрушению действительности во имя утопического «социального рая» — не имеет конца. Стремление к утопическому революционному идеалу абсолютного земного счастья имеет ровно столько путей действия, сколько человек участвует в революции. Каждому видится своё. Отсюда бессчётное количество либеральных, социалистических, анархических и т.п. проектов или путей к этому «социальному счастью», каждый из которых не устраивает абсолютное большинство революционеров, придерживающихся других проектов. Последствие возможной врéменной победы одного революционного проекта над другими – страшная резня внутри революционного движения в целом.

Любовь революции к ломке, свержению, осквернению, убийству, насилию и т.п. «утилизационным» действиям наводит на размышление, что: «Революция всегда не начало нового, а конец старого, его рассыпающаяся дряхлость»; революция есть реактив разложения.

Революция в России была концом «освободительных» мечтаний. Начавшись с либеральных мечтаний в конце концов революция воплотилась в кровь и плоть большевизма. Революция показала дряхлость и нежизнеспособность всех этих «прекраснодушных» фетишизмов: гуманизма, парламентаризма, демократии. «Бог» интеллигентского религиозного культа «освобождения России» оказался бесконечно кровожаднее, чем ожидали адепты «социальной религиозности», и своим беспощадным ликом он повернулся прежде всего к интеллигенции, более всего взывавшей к его пришествию.

Историческая действительность не ломается в те несколько дней, когда идёт собственно смена власти, иначе кровавый революционный террор и дальнейшие революционные «преобразования» были бы не нужны или же ограничивались несколькими днями захвата власти в обществе. Общество, у которого революционерами отнята власть, ещё не находится полностью под контролем революционной группировки; взятие власти – это лишь один из первых выигранных революционерами этапов сражения с обществом.

Историческая Россия начинает разрушаться задолго до захвата власти и продолжает разрушаться ещё долгое время после. Захват власти разрушает, быть может, какую-то наиболее важную, ключевую точку обороны, после овладения, которой сопротивление революционерам отнюдь не прекращается, а гражданское сражение принимает как раз ещё более кровавый вид – вид избиения побеждённых, но не сдавшихся…

Перед революцией духовные и государственные основы России были, «затянуты жиром благополучия» – благополучия прежде всего слоя интеллигентного. По-видимому, «ожирение» и ослабление ощущения русских основ в элите общества достигло столь глубокой стадии, что революция при всей своей лжи и крови могла нести в себе в начале XX в. и крупицы правды. Быть может, эти крупицы правды в революции заключались в насильственном «оголении» основ, в уничтожении жировых отложений, ставших средостением между жизнедеятельными основами и нацией.

Революция показала, что такое массы, в которых укрепились идеи гуманизма, идеи самодостаточности и самозначимости человека как главной ценности в мире. Безбожная автономность от Творца уничтожила личность как деятельную фигуру исторической действительности и вывела на историческую арену безликую, недовольную и горделивую массу, способную часто лишь к разрушению.

Обнищание, обесценивание и упрощение жизни уничтожили все возможные «жировые отложения» старого времени и «оголили» те основы, прежде всего религиозные, которыми русский человек жил многие сотни лет. Ещё больший эффект этому «оголению» придало одновременное поругание революцией этих основ.

Для воплощения зла революции, для акта разрушения всегда необходима святыня, нужна традиция. И порою необходимо покушение на разорение святыни, чтобы дремлющее добро в людях, покрытое теплохладным слоем безразличия, от потрясения вышло на поверхность и вновь стало руководящим в жизни человека. Правда революции в том, что она была одним из бичей Божиих на ленивых, «ожиревших» от благополучия, «нечувствительных» к своим святыням.

Революция соскабливает с нации «жир» теплохладности, и чем больший слой этого духовного псевдоблагополучия накапливается на теле нации, тем более кровавое сдирание его происходит в исторической действительности.

Революция – бунт против призвания человека служить сверхличному. Революция – освобождение от традиции, растрата накопленного богатства поколений, следовавших традиции.

Переход смысла истории и жизни на личность принижает все сверхличные основы – Творца, церковь, государя, государство, нацию, семью – и уничтожает вообще смысл за пределами человеческого тела и его насыщения. Это такой ущербный «смысл», что в реальности он стремится в небытие, стремится к ещё большему распаду, атомизации. Усечение смысла до размера индивида уничтожает и самого индивида. «Революция рассеяла мираж гуманизма, – с глубокой радостью пишет Н.В. Болдырев, – и стало совершенно ясно, что человек сам по себе не имеет никакой ценности и никакого интереса»[1].

В этом смысле уничтожение революцией большей части нашей старой «освободительной» интеллигенции, бывшей, в свою очередь, интеллектуальными дрожжами, на которых «подошла» революция, стало определённым этапом в отходе от революционного пути – бродильных элементов становилось гораздо меньше.

К революции не относились как к радикальной социальной реформе, в ней хотели видеть всеобъемлющую «реформацию» всех сторон земной жизни, или, иначе говоря, установления на земле материалистического подобия Царствия Небесного, райского благополучия. Люди в таком болезненном состоянии духа – состоянии одержимости социальным разрушением – были готовы принять революцию как нечто прекрасное, чудесное, приносящее избавление от всех земных тягот и горестей.

Ожидание революции в начале XX в. действительно более не с чем сравнить, как только с ожиданием второго пришествия, когда свыше будет произнесено «Се, творю всё новое». Ожидание этого «нового» в революции до того фантастично и до того фанатично, что одна психологическая сила этого ожидания приближала пришествие революции в Россию лучше, чем все митинги и забастовки вместе взятые.

Когда же революция материализовалась в теле – в образе большевиков с их партией, цареубийством, карательной ЧК, диктатурой пролетариата, продармиями, расстрелами, заложниками, красным террором, экспроприациями, Гражданской войной, брестским мирным предательством, святотатством, гонениями, массовым хамством, классовой враждой и т.п., нация невольно в ужасе осенила себя крестным знаменем и все «светлые одежды», видевшиеся или воображавшиеся на образе революции, испарились, как бесовский мираж, наваждение.

В сложившейся исторической реальности осталась неизбежная дилемма выбора – либо покориться материальной силе революции (покориться партии), либо вернуться в церковь – последнее прибежище, оставшееся от старого христианского мира империи. Выбор стоял между новой верой в большевистскую партию Ленина и старой верой в церковь Христову. Революция упростила этот выбор, сократив его до двух реальных сил в обществе – партии и церкви.

Размах атеистического и богоборческого святотатства в России не имел аналогов в цивилизованной Европе, несмотря на то, что и там были многочисленные революции. Вопросом об особом феномене радикального безбожия в России после революции задавались многие русские консерваторы. Наиболее ярко высказался Н.В. Болдырев. «Чем же объяснить, – вопрошал он, – что именно Россия оказалась носительницей самой гнусной из всех революций? Высота взлёта волны равна глубине её падения. И чем чище и выше была святыня России, тем больше привлекала она к себе нечистую и низкую силу… Ведь для того, чтобы святотатство достигло таких, как у нас, размеров, нужно, чтобы святыня, на которую посягают, была не меньшей, чем у нас, святости. Для того чтобы надругаться над мощами и чудотворными иконами, надо прежде всего иметь и то, и другое. Благопристойные немцы и англичане гарантированы от гнусного святотатства за полным неимением предметов святотатства»[2].

В связи с катастрофой начала XX в. неумолимо стоит опасный и жёсткий для революции вопрос о сравнении пути войны и пути революции. Революция всегда оправдывалась у нас тем, что война довела страну до полного упадка и разрушения и что только революция спасла Отечество. Но после революции не кончились ни сама война, ни упадок и разрушения, свойственные последствиям любой войны. Мировая война, в которой русские боролись с немцами и их союзниками и которая на русском фронте называлась Второй Отечественной, переросла в борьбу внутри самого русского общества с пролитием крови в циклопических масштабах в процессе самой революции, во время Гражданской и всех последующих классовых партийных войн с различными побеждёнными социальными слоями нации.

В реальности смена пути войны на путь революции была проблемой духовного падения. Поколение, отравленное пацифизмом и либерализмом, не смогшее закончить победоносно Мировую войну, не смогшее пройти путём войны до конца, от своей духовной слабости, от желания простых и лёгких (как думалось) путей, ввергло Россию в многолетнее и бесславное революционное насилие, надорвавшее могучие силы русской нации.

Революция удивительным образом явилась не началом нового, а именно концом старого: «Революция взвесила всё земное, и оно оказалось лёгким». Революция несколько раз «взвешивала» русское общество на неких апокалиптических весах — и в 1825, и в 1881, и в 1905 гг., и всякий раз стрелка на весах показывала достаточное (критически достаточное) наличие духовного содержания в русских людях, не позволявшее революции сместить чашу весов в свою сторону. Лишь в 1917 г., вновь «взвесив» всё земное в России, революция впервые нашла его столь лёгким, чтобы перевесить и стать исторической действительностью для России на долгие годы.

«Всероссийское взбалтывание» Февраля 1917 г. окончательно надорвало силы поколения, ослабленного смертью лучших на полях никогда ранее не виданной по размаху Мировой войны. Пришла долгая ночь революции, где осознанно отброшенный славный крест войны был поневоле заменён мученическим крестом смуты.



[1] Болдырев Н.В. Правда большевицкой России. Голос из гроба // Н.В. Болдырев, Д.В. Болдырев. Смысл истории и революция. СПб., 2001. С. 59.

[2] Болдырев Н.В. Правда большевицкой России. Голос из гроба // Н.В. Болдырев, Д.В. Болдырев. Смысл истории и революция. СПб., 2001. С. 74.