Протестное движение на юго-востоке Украины, начавшееся как реакция на действия праворадикальных фашиствующих группировок на так называемом евромайдане в Киеве, получило свое название  – «Русская весна». Этот термин почти мгновенно распространился в информационном пространстве, получив самые различные трактовки и описания. Дату отсчета   Русской весны ведут с народного вече в Севастополе 24 февраля 2014 года, когда на площади Нахимова с помощью народного голосования в отставку был отправлен прежний глава города и избран народный мэр Алексей Чалый.

Сейчас на запрос «Русская весна» Яндекс предлагает  13 млн. ответов. А территориями «Русской весны», кроме Крыма, стали Донецк, Краматорск, Мариуполь и Славянск. Воплощением сопротивления киевской хунте стала Донецкая Народная Республика. А перспективой справедливого переустройства исчерпавшей себя унитарной Украины и дискредитировавшей себя киевской администрации становится Новороссия.

Но этот процесс массового пробуждения русского национального самосознания и защиты своих культурных и политических прав сопровождается иным, прямо противоположным процессом – переходом некоторой, пусть и небольшой, части русских Украины в лагерь украинских неонацистов. Как с вызовом заявила одна недалекая киевская дама: «Теперь я – русская бандеровка». 

Кто же такие «русские бандеровцы»? Это те, для кого убитые и сожженные заживо в Одессе – сепаратисты и преступники, а бесчинствующие правосеки – «родненькие освободители». Для кого Украина – это страна ангелов, а Россия – прибежище наркоманов.

Нет, эти люди не берут в руки оружие и не защищают свои внезапно открывшиеся убеждения с помощью насилия и убийств. Они часами сидят у компьютеров, тусуются в интернете, постят, рассылают и комментируют сообщения, с которыми солидаризируются. Все это им кажется вполне безопасно, комфортно и вместе с тем создает ощущение действия, соучастия, манифестации своих взглядов. Все это одно из проявлений такого уникального явления как русская русофобия. На научном языке это называется прямым отказом от прежней идентификации и заменой ее новой идентификацией. Последнее встречается нечасто, но уж если это произошло, и тем более приобрело неединичный характер, то этот процесс – прямое указание на глубокий общественный и культурный кризис с драматическими последствиями. На Украине этот кризис налицо. А разрушительные последствия его трудно просчитываемы.

Следует отметить, что новообращенные русские бандеровцы наивно полагают, что это их выбор, их истинные и, может быть, даже  выстраданные убеждения. Что это прежний преступный режим довел их до такого состояния и что в потере Крыма виноват «кровожадный Путин». На самом деле они служат лишь питательным бульоном, дрожжами для неофашистской националистической идеологии, по-прежнему оставаясь для «истинных украинцев» людьми второго сорта. Подтверждать лояльность и уж тем более присягать «на верность» идеям Бандеры им придется снова и снова. И очень скоро придется отказаться от понятия «русский» применительно и к этничности и к родному языку. Придется отречься от своих родителей, «перевоспитать» детей и внуков. И все равно этого будет мало. Придется убить в себе русского. 

Вопрос в том, жизнеспособно ли такое государство? И захотят ли жить в его составе те, кто не согласен с такой перспективой. Даже если некие международные силы будут пытаться сшивать тупой иглой разорванные части. Референдум на юго-востоке – это ведь референдум и о том, чтобы оставаться русскими.