Фольклор – это зеркало этноса, его менталитета, традиций, привычек, национальных особенностей, подобно губке фольклор впитывает в себя историю народа, отмечает важные вехи в его развитии, отражает новые явления и социальные катаклизмы. Сам по себе фольклор нейтрален, подобно человеческой памяти, он запоминает всё, однако оценочная интерпретация в рамках фольклорного сознания имеет строго очерченную составляющую. Какие-то явления и события в фольклоре приобретают героический подтекст, а какие-то комический, то же самое касается и сакральной оценки: что-то фольклор определяет как светлое, дружественное человеку явление, а что-то как тёмное, вредоносное. При этом оценки фольклора в рамках отдельно взятого этноса чаще всего остаются неизменными относительно базовых понятий человеческой жизни, таких как: любовь, семья, отношения с Богом, смерть и т.д.

Сам по себе фольклор несёт функцию передачи опыта между поколениями, однако это не совсем тот опыт, который нам представляется. Конечно фольклор имплицитно содержит в себе обучение социальным правилам, и хозяйственную практику, и задаёт нравственные ориентиры, однако это лишь частности – отдельные элементы фольклорного сознания. В общем и целом фольклор передаёт опыт восприятия реальности обобщённый многими поколениями, то есть фольклор представляет из себя карту мировосприятия наших предков, частью этого мировосприятия и являются социальные нормы, нравственные ориентиры, особенности практики быта, национальные аспекты художественного мышления.

Таким образом, фольклор, поддерживает связь поколений, позволяя как средневековому крестьянину, так и горожанину XIX в. мыслить по-русски одинаково, сохранять свою национальную и культурную идентичность. При этом конечно неправильно воспринимать фольклор как нечто инертное, исторически неподвижное, сам по себе он также меняется, отвечая на новые исторические вызовы и условия. Однако эти изменения происходят в определённых рамках. Необходимо задаться вопросом, что задаёт эти рамки? Где та самая черта, за которой заканчивается фольклор и начинается массовая культура?

Фольклор как одна из древнейших систем передачи человеческого опыта имеет чёткое, хотя и достаточно архаичное целеполагание. Целью фольклора является жизнь, причём во всём комплексе, то есть: зарождение жизни, продолжение жизни, сохранение жизни. Даже в условиях смены или формирования этносов или других глобальных исторических сдвигов, фольклор остаётся верным этой цели. Главной функцией фольклорного сознания является забота о выживаемости того или иного этноса, повышения его конкурентных преимуществ, адекватной реакции на внешние и внутренние угрозы. Можно сказать, что фольклор является выразителем программы жизни, заложенной в любое общество, как в независимую саморегулируемую систему.

Этот факт чрезвычайно повышает для нас ценность фольклорного опыта, который подобно лакмусовой бумажке способен дать точный ответ на вопрос, что вредно для того или иного народа, а что полезно, что сделает народ крепче, а что способно его разрушить, разъесть изнутри, подобно вирусу. Если прибегать к аналогиям, фольклор подобен иммунной системе культурного тела нации, и по его реакциям легко определить ценность либо вред практически любого культурного явления. Подобный подход спасает нас от ценностного релятивизма, принятого современной постмодернистской парадигмой за аксиому.

Накладывая систему фольклора на семью и семейные отношения можно с достаточно высокой точностью получить данные о том, какие процессы в современной семье являются нормальными, а какие разрушительными, какие практики принимаются культурно историческим сознанием этноса, а какие отвергаются. Определение этих моментов чрезвычайно актуально для нашего времени, поскольку мы живём в мире, где интерес индивида довольно часто оказывается выше интересов общества. И то, что индивид может счесть в данный момент полезным для себя, вполне может оказаться губительным для всей системы общества, и впоследствии негативно отразиться на будущих поколениях.

Для русской культуры, как и для многих других традиционных культур, начало отсчета возраста человека начиналось не с момента рождения, а с момента зачатия. Предполагалось, что и воспитание будущего члена общества надо начинать с этого момента. Поэтому существовал целый набор предписаний для успешного протекания беременности и так называемого внутриутробного пестования.

Маленький появившийся, но еще не родившийся в мир человек и его мать, были особенно уязвимы во время беременности и требовали особой защиты. Родители старались как можно дольше скрыть беременность от других людей. Кроме того, в этот период были востребованы различные обереги – особая иголка, шерстяная нитка, повязанная вокруг пояса, ожерелье, ягоды растений, крестик или какая-нибудь вещь мужа – чаще всего пояс.

Существовали и запретительные рекомендации. Например, беременным не рекомендовалось смотреть на безобразные вещи, вызывать у кого-нибудь зависть, стричь волосы, надевать новую одежду, смотреть на покойника и вообще участвовать в похоронах – чтобы ребенок не родился мертвым. Также следовало избегать колдунов. Запрещалось что-либо брать у посторонних, чтобы не взять вместе с вещью порчу, а также что-либо отдавать, чтобы не отдать счастье. «Нельзя перешагивать через коромысло (чтобы было правильное положение плода или будет болеть спина), а также нельзя пинать кошек и собак (у ребенка будет щетина, или будет «собачья старость»), а также весь домашний скот. …Нельзя во время вязания соединять нитки между собой узлами.»[2]. Все эти правила показывают, что процесс вынашивания ребёнка встраивался в целостную систему, которая учитывала помимо мистических факторов, также физиологические и гигиенические. Учитывая низкий уровень медицины в те времена, фольклорные «ритуалы» выполняли профилактическую роль, чтобы не допустить даже возможности болезни или патологичного течения процесса вынашивания.

Отношение общества к беременной тоже регулировалось. Нельзя было отказывать беременной в просьбе, что бы она ни попросила, и наоборот, прощать беременной все ее странности и капризы. Любопытно, что капризы беременной объяснялись тоской ее ребенка, которую нужно утешить. Нельзя было ругать беременную, оскорблять ее даже за глаза, и ни в коем случае при ней не скандалить и не драться. Категорически нельзя было на нее обижаться, даже существовала традиция специальных дней прощения («прощеных дней»), когда за месяц до родов или чуть ранее, все родственники приходили просить прощения у нее, а она, в свою очередь, просила прощения у родственников. Кормить беременную полагалось самыми лучшими продуктами, а отказать в чем-то считалось тяжким грехом.

Но все же при такой особой заботе общества по отношению к беременной, ее опасались. Считалось, что во время перехода из загробного мира в мир живых, человек может принести что-то с собою, принадлежащее инобытию. Что-то такое, что может представлять опасность для живущих, что-то нечистое.

Поэтому существовали специальные «очистительные» обряды, в которых участвовали новорожденный и его мать. Задачей этих обрядов было очищение от всего иного, и возвращение к привычному укладу людей, соприкоснувшихся с «тем миром». Стоит отметить, что родовой обряд и похоронный были очень похожи и были зеркально противопоставлены друг другу. Если в похоронах человека надо было правильно проводить на тот свет, то в родовом обряде надо было правильно принять человека с того света. Этим объясняется общность мест совершения обрядов (Баня), важность использования воды, а также схожесть сроков, к примеру, женщина, разрешившаяся от родов, сорок дней не могла заходить в церковь, пока не очиститься от влияния иного мира.

Выбор места для прохождения родов обуславливался способностью места к осуществлению возможности перехода из того мира в этот. Вначале – это была печь. Как известно, печь была центром традиционного дома, его сердцем и утробой. В печи продукты переходили из стадии сырых в стадию готовых к употреблению. В печи люди мылись, смывали с себя все грязное, нечистое, переходили из состояния нечистоты в состояние чистоты. В печи же и лечили – претворяли «из нездравия во здравие».

Позже, с распространением частных бань, роды стали проходить в бане. Инаковость этого места подчеркивалась вынесением строения за пределы околицы. Часто баня находилась через дорогу, что еще больше подчеркивало принадлежность этого строения к «тому миру».

После родов, домой стали приглашать священника, чтобы он освятил дом, прочитал очистительные молитвы над матерью и ребенком, а также над женщинами, присутствовавшими при родах.

Обычно, приемом родов занимались специальные бабки-повитухи. Стать такой бабкой могла только «остывшая», «чистая» женщина, то есть пережившая климакс. Также, женщина сама способная родить, воспринималась как конкурент матери и ребенку, а потому ее присутствие при родах было нежелательным. «Выйдя из возраста», «остыв» и не имея возможности уже стать матерью, такая женщина становилась символической матерью для всех женщин и мужчин, всеобщей матерью. Теперь она могла принимать роды, лечить больных и готовить покойников в последний путь. Каждая женщина должна была хотя бы раз побывать повиальной бабкой, иначе она могла стать предметом насмешек – настолько был важен для общества этот статус.

Мифологическим обоснованием существования бабок-повитух в христианской традиции был апокриф, в котором Христа принимала бабка Соломонида[4]. Имя этой бабки использовалось при массаже ребенка и других обрядах родильного цикла.

 

Бабушка Соломоньюшка

Христа парила

да и нам парку оставила.

Господи, благослови!

Ручки, растите,

толстейте, ядренейте;

ножки, ходите,

свое тело носите;

язык, говори,

свою голову корми[5].

 

В обязанности повитух входил весь цикл родов. Подготовка помещения требовала знания специальных ритуалов, включавших в себя помимо технических навыков, знание сакральных слов. Облегчение родов сопровождалось специальными действиями и пожеланиями. На одежде распускались все узелки, распускалась коса, отпирались все замки в помещении, в печи открывались затворки, роженица ходила вокруг стола…»[5].

Пуповину мальчику обрезали на топоре, чтобы был хорошим хозяином, а девочке – на прялке. Младенца омывали водой, смывая все иномирное, и воду эту ставшую «поганой», выливали в то место, где никто не ходит, чтобы максимально от нее отгородиться. Ребенка же заворачивали в пеленки из «обжитых» вещей, то есть материалом для пеленок служила старая юбка матери, или отцовская рубаха.

После рождения повитухи разминали ребенка, делали ему массаж. Это называлось «припекание». Считалось что повитуха во время припекания является творцом свойств тела и характера ребенка, она «правит» его, исправляет возможные дефекты. Следующим этапом цикла было «размывание рук», которое носило очистительный характер. Обряд проходил обычно на третий день после родов. Его целью было очистить людей, принимавших участие в родах. Потом шел этап крестин, в ходе которого ребенка вносила в дом повитуха или крестная, при этом, при пересечении порога дома, ребенка прикладывали к нему, что означало полноценное вхождение в мир живых, вхождение нового члена семьи в род. «Внесение ребенка в дом изображается как его первое внесение и приобщение к домашним ценностям. На порог кладут угли, нож, топор, ключи, через которые крестные должны переступить вместе с ребенком (или наступить на них)…»[6].

Интересно, что плацента, оставшаяся после родов, предавалась ритуальному захоронению в доме или в саду. Считалось, что таким образом ребенок уже никуда не денется от отцовского жилья, он укореняется, прирастает к этой земле, посредством обряда.

Завершающим этапом являлось поедание всеми участниками так называемой «бабиной каши». Эту кашу, из гречки или пшена, также готовили бабки-повитухи.

Поедание каши сопровождалось пожеланиями здоровья и богатства новорожденному и его семье. После чего «Повитуха поднимала несколько раз вверх горшок с кашей, приговаривая различного рода пожелания: “Пошли, Господь, чтоб наш сынок велик рос и счастлив был. На полке – ребятки, под полком – телятки, а наверху – жеребятки. Пошли, Господь, в этот дом хлеб да соль, поля – копами, на лугах – стогами, амбар – коробами, на гумне – ворохами, а в печи – пирогами”. Затем она с силой бросала горшок на стол, так что он разбивался, а каша рассыпалась по скатерти. Родственники ложками съедали кашу.»[8].

Стоит также упомянуть о явлении бездетности, которое редко, но всё же встречается в русском фольклоре. Довольно часто в основе сюжета русских сказок лежит событие появления чудесного ребёнка у бездетных родителей, вспоминается сразу сказка о Снегурочке. Бездетность в фольклоре рассматривается как страшное проклятие, означающее смерть всего рода. Жизнь и смерть в традиционном сознании связаны, и не разделялись так сильно, как в светском обществе. Ценность детей имела в первую очередь духовные причины. Для Православного Христианина возможна постоянная связь человека с инобытием, поэтому он должен находиться с иным миром в определённых отношениях. Одной из важных обязанностей живущего является обязательная молитва за усопших, таким образом он может не только существенно поправить участь умершего предка, но даже кардинальным образом её изменить, вызволив душу грешника из преисподней. Наличие потомков могло серьёзно облегчить участь умершего, они как бы продолжали жить за него, сохраняя за собой право выбора, которого уже нет после смерти. Опять же родители были заинтересованы в том, чтобы дать детям достойное воспитание и приучить их к благочестию, чтобы они серьёзно относились к почитанию умерших предков. Отсюда кстати происходит традиция посвящать одного из детей Богу, то есть обещание отдать родившегося младенца в монахи, когда он достигнет совершеннолетия, как это, кстати, и произошло с преподобным Сергием Радонежским. Интересный осколок традиционных представлений о связи живых и умерших приводит Тургенев в рассказе «Живые мощи», где описывает парализованную Лукерью, к которой являются её покойные родители и говорят, что она своими страданиями «отмолила» их у Бога.

Отношение к бездетным людям было сострадательное как к инвалидам. Невозможность продления своего рода виделась как серьёзная физическая ущербность. Причиной бездетности чаще всего считали какой-то страшный грех, совершённый одним из членов семьи или его родителями. Бездетность воспринималась как особая форма родового проклятия, вызванного Божьим гневом, осудившим данный род на истребление.

Рассматривая отношение к беременности и родам, нельзя не упомянуть такое явление, как аборты. Аборт на Руси носил название детоубийства и осуждался как обществом и церковью, так, порой, и государством. Например, срок епитимьи за аборт в XV-XVIII составлял от 5 до 15 лет. «В духовных стихах этот грех относили к непростительным: за то, что мать «в утробе младенца поперебила», ее собственной «душеньке нет спасения.»[9].

Грех матери, убившей свое дитя был более тяжким, чем простое убийство по той причине, что убитый не был крещен, не родился полностью в мир, а значит, не мог претендовать и на достойное посмертие. Аборт в фольклорном сознании связывается с представлениями о тёмной магии и демонологии. Убитые дети, умершие не своей смертью, становились наряду с самоубийцами и ведьмами «заложными» покойниками. То есть нечистыми мертвецами и со временем могли вернуться, чтобы вредить живым. Они становились блуждающими огоньками – богинками, заводившими людей в непроходимые болота, или потерчатами, что жалобно кружат в воздухе над могилами и просят «креста», могут также прилетать в виде птиц без перьев к дому, где родился младенец, стараясь навредить ему и его матери. Способны такие существа отнять молоко, наслать бессонницы, родильную горячку. «Если в течение семи лет душа такого ребенка не будет окрещена, то она переходит в собственность дьяволу и превращается в нечистую силу. Согласно общеславянским поверьям, из Детей Некрещёных происходят многие мифологические существа: вампир, дух обогатитель, русалка, русские кикиморы, ичетики — мелкие демоны, живущие в омутах и на мельницах в виде маленьких мохнатеньких человечков; игоша — домашний демон в виде безрукого и безногого урода, который проказничает по ночам.»[10]. Таким образом душа убитого в утробе младенца со временем становилась частью миров нежити и нечисти, и могла представлять опасность для всего селения. По этой причине аборт воспринимался не только как личный грех, но и как угроза безопасности для всей общины. В этих демонологических представлениях легко заметить, как саморегулируемая система фольклорного сознания формирует защитные механизмы, предотвращающие вероятность депопуляции по причине добровольного ограничения рождаемости. «Программа жизни», заложенная в фольклор, представляет из себя полноценную систему, нацеленную на повышение вероятности выживания того или иного сообщества, повышения его конкурентных качеств, одним из которых является репродуктивная функция.

Неприятие со стороны общества и церкви аборта, порой способствовало успеху совместной работы общин и государства в области противодействия ограничению рождаемости. Вот какое свидетельство удалось запечатлеть исследователю Кабаковой в её статье «Дети, умершие до крещения»: «Как только девка забрюхатеет, ее волокут на станцию и свидетельствуют. Описывают брюхо и дают знать отцам [под «отцами» имелись в виду не только отец или близкие родственники девушки, но и в целом мужчины старшего возраста, так сказать, «отцы деревни», на которых лежала обязанность охранять принятые нормы общественной жизни.], берут на поруки и внушают беречь брюхо. А безродную (Луха в Чусовской деревне) караулили в Быховской станции. К ней гоняли народ (по очереди), хлеба пекут: от зимы до Пасхи, человек по 10 ночуют около нее. Она родила, бабка ей баню. Неделю кормят. Она тупая была.»[9].

Примеры отношения к абортам и ценности материнства в фольклоре доказывают, что систему традиционных ценностей нельзя относить к некой форме насилия над личностью. Наоборот, традиционные ценности во многом органичны и естественны для каждого, поскольку произрастают из естественных потребностей Человека. Этот факт также указывает, что восстановление традиционного мышления либо его применения в современности не должно вызвать больших трудностей, поскольку на сторону традиционных ценностей становится сама природа, сама биология. В то время как препятствием традиционному сознанию чаще всего служат явления противоестественные, представляющие опасность для жизни не только человека, но и всего живого вообще.

Современное общество потребления определяет становление мира симулякров – суррогатов и заменителей, а главным процессом современного общества имитацию. Однако нельзя имитировать жизнь, она либо есть, либо её нет. И в этой плоскости общество потребления начинает входить в острое противоречие с реальностью. Попытка имитации таких базовых физиологических и социальных установок как пол, семейные отношения, зачатие, рождение и воспитание детей приводят к нарастанию депопуляции. Таким образом, попытка имитации жизни закономерно приводит к смерти.

Модернизм в данном случае выступает как особая форма разбалансировки сложных социальных институтов и систем, ответственных за предохранение Человека от процессов саморазрушения и деградации. Попытка противостоять этой разбалансировке может иметь живой отклик в среде русского общества.

Источники:

  1. Попов Г. Р. Русская народно-бытовая медицина. М.: Глобус, 1991. С. 5.
  2. Диникеева Ю.Г. Обряды, связанные с ожиданием ребенка русских Башкортостана: история и современность. Бирский филиал Башкирского Государственного Университета. 2014. http://psytolerance.info/young.php?c=1375345650&s=1416167174
  3. Клопыжникова А. А. Структурно-функциональные особенности семейных обрядов древних Россиян.
  4. Аналитика культурологии №17 / 2010. http://cyberleninka.ru/article/n/strukturno-funktsionalnye-osobennosti-semeynyh-obryadov-drevnih-rossiyan
  5. Славянская мифология : энцикл. слов. М., 2002. С. 369
  6. О. В. Мешкова Типы благопожеланий в традиционном русском родильно-крестильном обряде. Вестник Челябинского государственного университета. 2010. № 34 (215). Филология. Искусствоведение. Вып. 49. С. 69–72.
  7. Байбурин, А. К. Родинный обряд у славян и его место в жизненном цикле //Живая старина 1997 №2 С. 8.
  8. Панкеев, И. А. Обычаи и обряды русского народа. От крестин до поминок. М., 2008. С. 18.
  9. Шангина, И. И. Русские дети и их игры. СПб., 2000. С. 11.
  10. Власова И.В. (ред.) Русский Север. Этническая история и народная культура XII-XX века. М., 2001.
  11. Кабакова Г.И.Дети, умершие до крещения // Проблеми сучасной ареалогии. Кшв, 1994.