Гульмурод Халимов, отец восьмерых детей (по другим данным, у него 14 детей, еще шестеро от второй жены. – Прим. ред.), ушел из дома 23 апреля 2015 года, но так и не вернулся. В СМИ появилась информация о том, что он якобы был замечен в аэропорту «Шереметьево». Родственники утверждали, что ничего не знают о его местонахождении. Руководство МВД Таджикистана воздерживалось от комментариев, говоря, что информация о местонахождении Халимова проверяется.

Видеообращение Халимова всколыхнуло все экспертное сообщество в Таджикистане и за его пределами. Не остались безучастными и власти республики, которые отреагировали на появившуюся в интернете видеозапись весьма привычным способом – заблокировав в Таджикистане доступ к соцсетям и некоторым информационным ресурсам. Однако никаких официальных заявлений по поводу появления пропавшего полковника пока не сделано. Кроме сообщения Генпрокуратуры о создании штаба по изучению всей имеющейся информации в отношении командира ОМОН, в который вошли сотрудники МВД, Генпрокуратуры и Госкомитета нацбезопасности.

Своими мыслями о том, какие выводы следуют из резонансного появления командира таджикского ОМОНа в рядах ИГИЛ, «Фергана» попросила поделиться аналитиков из России и Таджикистана.

Аждар Куртов, главный редактор журнала «Проблемы национальной стратегии» Российского института стратегических исследований:

– Выводы, конечно, должны последовать, но я, честно говоря, очень скептически настроен. Для правительства Таджикистана, равно как и большинства правительств центральноазиатских государств, элемент пропаганды в отношении всего того, что происходит в обществе, превалирует над рациональными соображениями.

А выводы следующие. Во-первых, этот факт очень неприятный, поскольку он имеет, как минимум, пропагандистское значение: представитель силовых структур, призванных по службе бороться с терроризмом, перешел на сторону террористов – и это не какой-то рядовой сотрудник правоохранительных органов, а полковник, награжденный государственными наградами, по всей видимости, за активное участие в защите общественного порядка. Такого рода примеры всегда являются притягательными, поскольку, если их удачно раскрутить – и в СМИ, которыми располагают и таджикская, и исламская оппозиция, – то этот факт будет привлекать в ИГИЛ все новых и новых сторонников, прежде всего и скорее всего из самого Таджикистана. Это означает, что таджикская официальная власть должна, как минимум, подумать над тем, как нейтрализовать последствия этой притягательности.

Таджикская власть, равно как и все центральноазиатские государства, любит помпезные мероприятия. Например, проводить встречи с Ага Ханом, или, как в Казахстане, – съезды лидеров мировых религий. Я не отрицаю полезности этих мероприятий, но нужно понимать, что они очень далеки от того, чем живет простой, обычный человек, рядовой мусульманин. И если у такого человека появляются проблемы, то, как знать, не начнет ли он искать их решение, обращаясь к радикальному исламу.

Мне трудно сказать, что толкнуло полковника Халимова к переходу на сторону ИГИЛ, но наверное, одним из мотивов было то, что он видел в работе правоохранительных органов и вообще в работе органов государственной власти Таджикистана некую фальшь, некое расхождение между декларируемыми красивыми принципами и целями и реальными действиями со стороны властей. Обычно люди видят фальшь и обращаются к исламу, который имеет очень большой потенциал социальной справедливости. Если предполагать, что реакция властей будет традиционно-советской, то есть будет проведена чистка правоохранительных органов, переаттестация, проверки дополнительные, то я не думаю, что это даст большой эффект. В конце концов, не только люди из силовых структур могут воспринимать идеи ИГИЛ, но и из других слоев общества, а подвергнуть все население Таджикистана тотальным проверкам и люстрациям невозможно, тем более что значительная часть населения находится за пределами республики, зарабатывая деньги. И есть свидетельства того, что именно среди диаспоры очень активно работают вербовщики ИГИЛ и других радикальных структур.

Честно говоря, я считаю, что после распада Советского Союза регион Центральной Азии обречен на сползание в сторону ислама, причем ислама радикального. Это связано с тем, что регион является периферией исламского мира, после отказа от прежней идеологии коммунизма, планового хозяйства и интернационализма образовавшийся вакуум очень легко стал заполняться другими привлекательными идеями, в том числе идеями радикального ислама. А неофиты, как правило, более радикальны, чем те, кто уже давно находится в той или иной структуре. Поэтому мы и видим эти всплески радикальных проявлений в Центральной Азии.

Кроме того, регион Центральной Азии, и Таджикистан в частности, граничит с Афганистаном, не самым благополучным в исламском мире, и хочешь не хочешь, но фактор географии нельзя преодолеть – нельзя построить какую-то «великую китайскую стену» между Афганистаном и Таджикистаном, да и намерений таких нет ни у Кабула, ни у Душанбе. А раз так, то большинство афганских проблем, причем труднорешаемых, будут в той или иной степени характерны и для Таджикистана. И чем дальше Таджикистан будет становиться частью именно исламского мира, а не постсоветского пространства, тем больше эти проблемы будут характерны для этой республики. А в числе этих проблем всегда есть проблема нейтрализации радикального ислама.

Вся история Ислама как великого вероучения связана с тем, что какие бы меры власти ни предпринимали, всегда от некоей внешне благополучной ветви вероучения «отпочковывались» течения, исповедующие радикальные, в том числе экстремистские, методы интерпретации вероучения пророка. Поэтому Таджикистан, честно говоря, обречен на то, чтобы этот раздражающий фактор, этот риск, эта угроза всегда присутствовала – в том случае, если Таджикистан будет независимым государством, если понимать независимость и как самостоятельность в принятии решений. Если у правительства нет надлежащих ресурсов для принятия наиболее оптимального решения проблемы, то эта проблема будет давать о себе знать постоянно.

Подготовила Мария ЯНОВСКАЯ