С Беларусью у нас формально самая тесная связь – мы являемся членами одного Союзного государства. Тем не менее, некоторые заявления  Лукашенко в адрес России и его действия выглядят, мягко говоря, неоднозначно. Достаточно вспомнить, что Беларусь не признала независимость Абхазии и Южной Осетии и промолчала по поводу Крыма. Это странное союзничество. На своей недавней инаугурации Лукашенко призвал Россию и Запад не «разрывать» его страну. Не кажется ли Вам, что этот призыв выглядит намеком на то, что Беларусь может пойти по пути Украины?

К сожалению, украинский путь для Белоруссии не закрыт, и это вполне реальная перспектива. Конечно, здесь не может быть такого территориального раскола страны, но вот смена вектора развития на ускоренную интеграцию с Западом – такой сценарий вполне реалистичен. И, несомненно, со столь же плачевными последствиями для общества и экономики. За двадцать лет попыток реинтеграции нам так и не удалось создать ту приемлемую для обеих сторон форму, которая стала бы надёжной скрепой нашего союза. На деле Минск официально заявляет о своей приверженности принципу многовекторной политики и ориентации на интеграцию с Западом – правда, без ущерба для отношений с Россией (т.н. «интеграция интеграций»). Это же долгие годы заявлял и официальный Киев, и мы знаем, к чему он пришёл. То, что западный вектор белорусской политики находится в подмороженном состоянии – это следствие ошибок и просчётов политики самого Запада. Но пока он не может вырваться из идеологических рамок, в которые сам себя загнал, у России ещё есть шанс найти (и, прямо скажем, навязать Минску) ту формулу нашего объединения, которая была бы действительно эффективной. Союзное государство таковой не стало, Евразийский экономический союз (даже в перспективе своего успешного развития), предлагающий одинаковые условия сближения для Белоруссии и Киргизии, также эту роль играть не сможет. На деле мы в последние годы видим скорее усиление западного вектора развития Белоруссии, причём не только в политической и экономической, но и в самой значимой для нашего будущего сфере – в гуманитарной политике, в национальной идеологии. Проект нашей интеграции уже почти потерял белорусскую молодёжь – и это самый тревожный показатель. Можно себя успокаивать: пока при власти Лукашенко, Республика Беларусь на Запад, действительно, не переметнётся. Но любой вариант смены власти почти наверняка запускает украинский сценарий, и все условия для этого уже подготавливаются.

 

Отношения России и Казахстана на Западе называют «иллюзией дружбы». Во-первых, потому что Казахстан продолжает строить этнократическое государство, а во-вторых, потому что он является экономическим конкурентом России, особенно в сфере энергетики. Но именно от России и Казахстана зависит судьба Евразийского союза. Может ли этот союз перерасти рамки только экономического сообщества, и нужно ли это странам, входящим в ЕАЭС, прежде всего – России и Казахстану?  

Конечно, судьба Евразийского экономического союза не решается на двустороннем уровне – это вопрос выработки формата многонациональной интеграции. И пока что ЕАС – это скорее проект, чем реальность, а в условиях нынешнего кризиса международных отношений, начавшегося с украинского Евромайдана, это скорее проект в предмобилизационном состоянии. На деле его реализация возможна только при условии участия в нём Украины, или хотя бы всей её Юго-Восточной части. Но пока что этот вопрос просто неактуален. И вполне возможно, что отношения с участниками ЕАС так и будут решаться более на двустороннем уровне, чем в рамках Союза. Кроме того, у любого неимперского интеграционного проекта (а таковым является ЕАС) должна быть общая цивилизационная основа. А Евразийский союз по своей идеологии – проект славяно-тюркского синтеза, и насколько такой синтез на равноправных условиях вообще возможен – огромный вопрос.

Скорее речь может идти об перспективах объединения именно русскоязычного пространства, и Казахстан благодаря свой северной части (русской Южной Сибири) – его естественный и необходимый участник. Но при этом он является, как Вы верно заметили, этнократическим государством, а самим казахам и культурно, и этнически всегда будет ближе Турция и её евразийский проект, который довольно быстро набирает силу. То же касается и других тюркских республик бывшего СССР. Боюсь, ЕАС не потянет на формирование столь устойчивого объединения, чтобы оно смогло сформировать свои политические органы власти. Для Казахстана это принципиальное условие участия в нём: Астане необходимо сохранять возможности для многовекторной политики, для балансировки между различными центрами силы. Если же поставить перед Казахстаном жёсткие условия выбора, то это разорвёт страну на две части, что там прекрасно понимают. Мы говорили о возможности украинского сценария для Белоруссии, но в части этнокультурного раскола этот сценарий ещё более вероятен для Казахстана.

 

Растет исламизация среднеазиатских республик, усиливается опасность разрастания международного терроризма у наших южных границ, которые фактически никак не защищены. Готовы ли страны, входящие в ОДКБ ответить на этот глобальный вызов, или только Россия будет защищать себя и всех?

Для государств Средней Азии защита от исламизма – важнейший вопрос выживания. В этом деле Россия может быть их естественным союзником, но сваливать на неё всю ответственность никто не будет – сомневаться в кровной заинтересованности нынешних светских режимов в этом деле не приходится. Но для России это также вопрос выживания – если будет подожжена Средняя Азия, вспыхнет и наше Поволжье, что станет самой чудовищной катастрофой нашей истории. ОДКБ может сыграть определённую роль в деле защиты государств Средней Азии от угрозы с юга и растущей исламизации, но, как показывает история этой организации, вряд ли важнейшую. Любой современный интеграционный проект, рассчитанный на всё постсоветское пространство, неизбежно является мало жизнеспособным, так как объединять столь разнообразное пространство можно только в рамках имперской системы. Скорее, речь может идти о формировании каждый раз особой «коалиции по желанию», как это называют американцы, с различным составом участников и нетвёрдыми обязательствами. И вот такие коалиции могут быть довольно эффективными.

 

Армения считается нашим историческим, т.е. по сути, вечным союзником, однако складывается ощущение, что в последнее время в отношении двух стран появилось какое-то напряжение. В состоянии ли Россия так работать с гражданским обществом в Армении, как это делают США и ЕС? Что дает Армении переход к парламентской форме правления?

Это важнейшая проблема всей российской внешней политики – мы работаем почти исключительно с официальными властями. Ни оппозиция, ни тем более общественность зарубежных стран в сферу российской внешней политики не входит. Такова традиция, которую пока что лишь немного кое-где пытаются нарушить, что в целом она по сей день господствует. Так что ответ на вопрос, в состоянии ли Россия так работать с гражданским обществом (и неважно какой страны), как это делают США и ЕС, однозначный – нет. И в обозримом будущем это будет так же. В случае же с постсоветскими республиками к этой традиционной проблеме добавляется ещё одна – у нас отсутствует своя школа специалистов по этим странам. Так была распределена наука в СССР – всё страноведение по республикам было сконцентрировано только в них самих, в результате после распада в России не осталось ни одной кафедры, выпускающей специалистов по истории, культуре или политике «новых независимых государств». И хотя в последнее время есть некоторые попытки изменить это положение, в целом ситуация осталось та же – государство не считает нужным вкладываться в науку и формировать свои школы изучения соседей. Так что когда нужен специалист по кому-нибудь из них, его ищут среди соответствующей диаспоры.

Армения – страна, которую можно назвать действительно дружественной России, причём по очень глубоким культурным и историческим причинам. И в данном случае речь идёт именно об армянской традиции. При этом российско-армянские отношения – это ещё и внутрироссийская тема, так как важнейшую роль в них играют отношения российских властей с собственной армянской диаспорой, да и с армянскими диаспорами в других странах, в том числе и в США. Так получилось, что это тема не просто отношений РФ с одной маленькой страной, она имеет общемировое измерение. Впрочем, ровно как и проблемы того региона, к которому относится Армения – а это и Закавказье, и Малая Азия. Так что при всём действительно довольно дружественном настрое армян к России, отношения двух стран не могут быть простыми. И немалое значение для наших отношений имеет также и политическая стабильность в Армении. Переход к парламентской форме правления скорее всего будет этому способствовать. Да, сейчас этот переход связан с конкретными властными стратегиями, но та система, которая благодаря ним закладывается, может иметь хорошие перспективы. Армения – страна абсолютно моноэтническая, а, как показывает опыт, в таких государствах парламентская республика наиболее эффективна.

 

С Азербайджаном, благодаря трезвой политике Алиева, у России установились довольно неплохие отношения, однако есть проблема Нагорного Карабаха, которая может их взорвать. Что победит в Закавказье – влияние Турции на Азербайджан или здравый смысл?

У Азербайджана сейчас те же проблемы, что и у большинства других бывших советских республик – заканчивается период, когда проведение многовекторной политики было уместным и довольно простым. Теперь Запад ставит жёсткие условия выбора – или с Россией, или с ним, что в случае с Азербайджаном означает ещё и близость с Турцией. Это очень невыгодные условия для всех наших соседей, они негативно сказываются на положении даже таких казалось бы давно отошедших от нас стран, как Финляндия. А неожиданный очень жёсткий конфликт с Турцией добавляет Азербайджану дополнительных проблем. И, как мы видим по последним месяцам, Вашингтон решил здесь играть в очень жёсткую игру, оказывая на Баку очень сильное давление. Тут надо понимать, что надёжным участником группы союзных с Россией государств Азербайджан вряд ли станет, но задача Москвы сделать так, чтобы он не стал послушным орудием в руках враждебных России сил. Наши отношения должны оставлять Баку широкие внешнеполитические возможности, мы должны ломать саму суть навязываемой Западом игры в жёсткую альтернативу или-или – или с Россией, или против неё.

 

 На недавней пресс-конференции Путин пообещал Грузии отменить визы. Как соотносится этот фактор потепления отношений между нашими странами с тем, что Грузия рвется стать членом НАТО?

Когда мы говорим о стремлении какой-либо из постсоветских республик интегрироваться с Западом, мы должны помнить о том выборе из геополитических предложений, который реально стоит перед ней. Запад предлагает определённые формы отношений, которые имеют немало плюсов. А что предлагает Россия? Есть ли с российской стороны предложение, действительно альтернативное западному? На деле его просто нет. На нынешнем этапе нашего развития мы вряд ли можем предложить Грузии свой геополитический проект, и предоставить существенные гарантии его успеха. В этом плане даже не настроенная конфликтно к России нынешняя власть в Грузии вряд ли сейчас может проводить какую-то принципиально иную политику. Однако на этом фоне есть окно возможностей для хотя бы частичного восстановления отношений, так сильно поломанных уже в XXI веке. И им надо пользоваться. Повестка дня в отношениях с Грузией – это их нормализация, а не изменение геополитического вектора Тбилиси. Кстати, Путин не обещал Грузии отменить визы – он лишь указал на такую возможность. Насколько Тбилиси готов на это пойти – ещё посмотрим. Но для отношений между нашими народами это действительно важно. Грузинские СМИ рисуют чёрный образ современной России, и если откроется возможность для более частого и многочисленного посещения грузинами России, это наверняка будет иметь очень позитивные последствия.

 

Официальные отношения России и Молдовы сегодня таковы, что кажется, их совсем нет. Но миной замедленного действия остается Приднестровье. Есть ли опасность «разморозки» этого конфликта и в чем она состоит?

Ну не сказал бы, что их совсем нет. У нас по-прежнему широкие экономические отношения, имеющие принципиальное значение для молдавской экономики, и активные человеческие контакты. Более того, Молдавия стала одной из тех редких для внешней политики России стран, в которых осуществляется работа не только с властью, но и с оппозицией. А настроения в обществе таковы, что прозападные силы и их покровители вынуждены прибегать к крайней изворотливости, чтобы избежать прихода к власти пророссийских сил. Однако в целом – да, отношения оставляют желать лучшего, и это мягко говоря. Я, однако, не сказал бы, что важнейшую роль в этом играет проблема Приднестровья. Если говорить о самой Молдове, что там давно сложилась система, во многом основанная на существовании замороженного конфликта на Днестре – без него и сама государственность Республики Молдова может не выжить. Опасность его разморозки существует, но связана она с политикой центров силы, расположенных далеко не в Молдавии и даже не в Румынии, а по большому счёту – и не в ЕС. И, к сожалению, вариант взрыва приднестровского конфликта держится ими про запас и может быть действительно использован, причём с очень печальными для всего региона последствиями.

 

Украина фактически становится врагом России. Мы готовы к этому? 

К сожалению, нет. Россия долго не хотела осознавать, что такое украинство и каково общественное развитие на Украине, куда ведёт страну установленная там информационная среда. У нас только теперь стали осознавать, и то немножко, что идеология «братских народов» уже не работает. К сожалению, и в советские годы, когда в сущности и проводилась политика насаждения украинского самосознания и украинского языка, не хотели понимать, что это политика русского этноцида, и ни к чему хорошему для нас она привести не может. Победа украинства как безальтернативной идеологии превращает это государство в русофобский орден у наших границ, с которым Россия не знает что делать. У нас нижайший уровень грамотности в области истории и культуры Украины; отсутствуют, опять же, свои научные школы по её изучению. По сути, она была и остаётся для российской общественности и для нашей политики своего рода terra incognita. И почему-то это принято называть «братским отношением».

Есть и ещё одна проблема российской политики и нашей экспертной среды: её упорный материалистический подход, вера в обязательность действия фактора объективных экономических интересов. Долгие годы российские политики успокаивали себя мантрой, что Украина никуда не денется, так как у неё нет разумной альтернативы сближению с Россией, что интеграция с Западом приведёт её к деиндустриализации и обнищанию, а значит, на неё никто не пойдёт. Это глубочайшая ошибка. И совершается она по сей день в оценке отношений далеко не только с Украиной. Сфера общественного сознания, идеология и идентичность влияют на политику в несопоставимо большей степени, чем экономический интерес. Россия вообще не работала с украинской общественностью, с её идентичностью, и в результате сдала бывшую часть своего народа на милость самых жёстких антироссийских сил. Вся история российской политики в отношении Украины последних 25 лет – это история её сдачи. И, к сожалению, пока что из этого не вынесено должных уроков. Я не думаю, что в области наших отношений в обозримое время возможен принципиальный перелом к лучшему – скорее наоборот, будет идти их дальнейшая деградация. Приход к власти сил, называющих себя сторонниками улучшения отношений с Россией, и опирающихся на «восточных» электорат, через какое-то время возможен. Но без смены общей парадигмы российской политики в отношении Украины он, как и прежде, станет лишь подготовительным этапом к новому, ещё более глубокому ухудшению. Впрочем, на самом деле у России на Украине по сей день есть огромные возможности, ими надо только решиться воспользоваться.